Make your own free website on Tripod.com

ЦЕНА ОПОЗДАНИЯ

                                                Нет! Нет! Это не обо мне
                                                и вовсе не о нашем НИИ!!!
                                                (автор, избиваемый
                                                сотрудниками НИИ)

В  некотором  царстве,  во  всем  нам  хорошо  известном государстве (а
    некоторым - так даже и родном), стоял научно-исследовательский институт
    средств  коммуникации  имени  Герасима.  В  этом  институте и секретные
    радиостанции  делали, и жестикуляторы для тех, у кого рук нет, а слухом
    да речью непонятно кто обидел.

    И  работал  в  этом  НИИ  не  очень коммуникативный человек, а попросту
    говоря  -  молчун.  Не  любил  он  ни  компаний шумных, ни демонстраций
    праздничных  -  вернее  сказать,  ходить-то он на них ходил, да толку с
    него  было  маловато.  Но  уж  коли он брался произносить тост, то лишь
    самые стойкие пили сразу и за дело - остальные от смеху и рюмки поднять
    не  могли.  Вот за это его и любили на празденствах, а праздников в НИИ
    им.  Герасима было ого-го! Сто девяносто дней рождения, да восемнадцать
    еще по календарю.

    Любили его и за то, что всегда с ним можно было потолковать по душам. И
    вроде  бы  не  скажет  ничего  толкового,  и вроде бы молод еще, советы
    давать - а гляди ж ты, и камень с души пропал...

    Конечно,  спросит меня любознательный читатель, кем же там мог работать
    такой  человек?  Что ж тут темнить - программистом. И очков не носил, и
    пивные  бутылки  под  столом  не  водились  -  а  поди  ж ты, кодировал
    помаленьку.

    Звали его - Матвей Баторин.


Привыкли  все  к  нему.  И  тут,  неждано-негадано,  приносит он своему
    начальнику  Петру  Гнатовичу  заявление  об  увольнении по собственному
    желанию и кладет на большой черный стол.

    Петр  Гнатович так и оторопел, даже ручка, которую он слямзил давеча на
    французском  симпозиуме,  из-за  уха  выпала,  стукнулась о пепельницу,
    умыкнутую   на   канадской   конференции,  отскочила  на  портфель,  не
    прижившийся в Австралии и укатилась под вполне отечественный шкаф.

    -- Как же так, Матвей? У нас же выставка на носу... -- Начальник понял,
    что  начал  не  с  того,  высморкался  в подарочный платочек с красивым
    рукоделием  "AT&T" и начал снова. -- Что ж мы без тебя делать-то будем?
    Ты бы обождал малость, да и вообще...

    --  Не  могу,  Петр  Гнатович,  --  вздохнул  Матвей. -- Ехать мне надо
    отсюда.

    -- А куда ехать-то?

    -- Домой, в Закарпатье.

    -- К родителям? -- понимающе склонил голову начальник.

    -- Да... К родителям.

    -- Случилось что?

    -- Да нет. Но случится, если не уеду.

    -- А что случится, если не секрет?

    -- Ну... Неважно. Но мне срочно надо уехать.

    --  Ну  как  так  -  "неважно"?!  Человек  нас покидает, можно сказать,
    навсегда...

    -- Навсегда, -- эхом отозвался Матвей.

    -- ...И - неважно?

    --  Я не хочу говорить об этом. Подпишите... -- он пододвинул заявление
    к начальственному настольному календарю.

    -- И что же, ты даже не попрощаешься?

    -- В смысле?

    -- Ну, я не говорю о чем-то особенном... Бутылочка шампанского там... А
    то  знаешь  -  позвонят  потом  и спросят - а каков был работник Матвей
    Баторин? И что я им скажу?

    Что-то  очень  странное  мелькнуло  в глазах темноволосого парня. Будто
    взмах крыла черной птицы, а то и похлеще.

    -- Хорошо, -- сказал он. -- Я попрощаюсь.

    Начальнику вдруг стало страшно неудобно, он заерзал в кресле, достал из
    кармана  ручку,  подаренную японской делегацией, водрузил на нос очки и
    со скоростью резиновой печати черканул на заявлении: "Не возражаю".

    Матвей  встал,  аккуратно  подметя  бумагу прямо из-под начальственного
    пера.

    -- Всего хорошего, Петр Гнатович.

    -- Удачи...


Начальник  отдела кадров, Жуков Иван Александрович, был вырван прямо из
    сердца  кровавой  баталии  безжалостным стуком в дверь. Он с сожалением
    окинул  взглядом  поле  брани,  запоминая  дислокацию войск противника,
    затем  открыл  ящик  стола  и  смахнул туда оловянное воинство, любовно
    раскрашенные  стяги,  укрепления  и бронетехнику. Напоследок он положил
    поверх  стола лист матового стекла, дабы скрыть от вражеских лазутчиков
    окопы и рельеф.

    --  Разрешаю  войти!  --  рявкнул  он, впрочем, не особо спеша отпирать
    замок.

    Но  дверь,  вопреки  его  ожиданиям,  приоткрылась,  и вошел не имеющий
    никакого воинского звания, а, стало быть, рядовой, Матвей Баторин.

    --  С  чем  пожаловал?!  -- рыкнул начальник вновь, судорожно пряча под
    стол треуголку.

    --  Увольняюсь  вот,  Иван  Александрыч,  --  бодро  щелкнув каблуками,
    ответил тот.

    "Гляди ж ты", -- удовлетворенно подумал Жуков: "Пороху не нюхал, а толк
    в жизни знает!"

    Надо  сказать,  в  прошлом  товарищ  Жуков  был  военным.  Конечно,  не
    маршалом,  но  все  же  майором  артиллерийского значения. Но как-то на
    учениях  шальной  осколок  пролетел  мимо  его  уха,  а точнее - угодил
    ровнехонько    в   командирский   лоб,   разворотив   рикошетом   мотор
    подвернувшегося   "Газика",   и   майор   вынужден  был  искать  работу
    поспокойнее, хотя и тосковал по родному грохоту разрывов.

    --  Эх,  родной,  ну  что  ж  ты так невовремя... Спешу я, -- сказал он
    вслух, доставая из-под стола объемистый бумажный пакет.

    Баторин нахмурился, потом развел руками:

    -- Мне бы поскорее, Иван Александрыч...

    --  Быстро  только  кошки  родятся!  -- сострил боевой начальник отдела
    кадров. -- Ну, давай свою бумагу...

    Матвей шагнул вперед, и заявление легло на стеклянную покрышку.

    --  Таак...  Ишь  ты...  С  двадцатого, то бишь, с завтрашнего дня... В
    отпуск ходил?! -- громыхнул вдруг кадровик.

    -- Нет.

    --  Таак...  --  Жуков порылся в картотеке. -- Таак... Вот что, родной:
    сегодня я тебя уже не оформлю. Тут считать надо. Завтра с утра придешь,
    на свежую голову посчитаю. Что?! Нет! Я сам считать буду.

    -- Но... Мне необходимо уехать.

    --  Раньше  думать  надо было, родной! Все! Завтра! Бумага пусть у меня
    полежит.

    Баторин помрачнел, развернулся и хлопнул дверью.

    Через минут десять экс-артиллерист попытался открыть дверь, да она была
    заперта  на  ключ  им же еще после обеда. Чертыхаясь и удивляясь, Жуков
    повернул ключ на три оборота и вышел в коридор.


Увольнение,  вопреки  ожиданиям  Баторина, растянулось на целую неделю.
    Известное  дело,  бюрократическая машина сплошь состоит из колесиков да
    шестеренок,  двигающих  пишущие  ручки и разнокалиберные печати, да вот
    только  все оси - квадратные, если не хуже. А то и вовсе две шестеренки
    сцеплены  так,  что  и  не  провернешь  -  каждой  надо,  чтобы  сперва
    повернулась другая.

    Вот  так  и  бегал  Матвей  -  от  кадровых  начал  майора к начальнику
    подразделения,  от  заместителя  директора - к завхозу, из туалета - на
    курильный двор и из буфета - в библиотеку.

    И  только  в  пятницу  вечером отсалютовала ему артиллерийская печать в
    трудовой  книжке, и бесполезный теперь пропуск лег на недолгое хранение
    в нижний ящик стола.

    --  Ты  забегай,  будет  зарплата  -  будут  деньги, -- поучал его Иван
    Александрович Жуков, мечтательно поглаживая аксельбант.

    -- Какие деньги, -- устало вздыхал Матвей, -- мне срочно надо...

    Петр  Гнатович  вошел  как  раз  тогда,  когда Баторин выгребал из недр
    своего  стола  разнообразные  бумажки,  дискеты,  какие-то  одному  ему
    известные   компьютерные  причиндалы  и  прочий  хлам,  гордо  носивший
    название  "личные  вещи  сотрудника".  Ненужные  бумажки  он  рвал    и
    выбрасывал, нужное - складывал в "дипломат".

    Начальник кашлянул.

    --  А?  --  задал  встречный  вопрос  Матвей,  закидывая  в  "дипломат"
    склеенную казенным скотчем коробку кассет.

    -- Ты еще будешь тут?

    -- Вряд ли. Я надеюсь уехать завтра утром.

    -- А как же - собраться, проводить?..

    Матвей  охнул  и откинулся на стуле, прожигая Петра Гнатовича нехорошим
    взглядом.

    Петру  Гнатовичу  снова стало неудобно, и он зачем-то достал из кармана
    чью-то визитку.

    --  Я  обещал...  --  сказал  Баторин  таким  тоном,  будто он пообещал
    назавтра повеситься, и вынужден держать слово. -- А на выходных?

    -- Ну нет, -- отмахнулся начальник, -- на выходных у людей свои дела.

    -- В ресторане... -- гнул свое Матвей.

    Начальник  едва  не взвыл - на выходных у него была очень ответственная
    рыбалка с представителями из министерства, но вовремя сдержался:

    -- Н-ну не получится на выходных! Что за спешка такая?

    -- Надо мне. Очень надо, Петр Гнатович.

    Тот  вспомнил  дерзкую  таинственность  причины  отъезда  и  тотчас  же
    поставил в разговоре точку:

    -- Мы будем ждать тебя в понедельник.


Понедельник - день тяжелый, гласит народная мудрость. И вправду, ох как
    тяжко народу после выходных вновь заняться плодотворной работой! Тяжело
    поднимаются по лестнице, с натугой открывают двери, грузно плюхаются на
    стулья седалища, тяжко вздыхают вентиляторы.

    Начинался  тяжелый  день. Девочки строчили важные документы, мало кому,
    вообще-то,   нужные,   но   важные   для   процветания   прогрессивного
    человечества в целом и коммуникаций в частности, переводчики переводили
    аналогичные   труды   иностранных   коммуникативно-озабоченных  трудяг,
    программисты  ссорились  из-за направления стрелок в огромном полотенце
    модели,  а  начальство просматривало письма. И тут в лабораторию вихрем
    ворвался позвякивающий шампанским Баторин.

    Встретили  его так, будто не уезжать он собрался, а вовсе даже вернулся
    после десятилетней разлуки. Оно и понятно - день-то тяжелый.

    --  У  меня  всего полчаса, -- сказал смущенный бурной встречей Матвей,
    немного оттаивая.

    Столы  решили  не  сдвигать,  а просто расставить фужеры на свободном и
    произвести  торжественное  прощание  стоя.  Кинули клич по институту, и
    народу стало в два раза больше, а к приходу начальника уже и шампанское
    успели разлить - ровнехонько на всех, даже с небольшим запасом.

    Когда  все  успокоились  и  приняли торжественный вид, начальник поднял
    бокал и произнес речь:

    --  В нашу эпоху, на пороге прорыва перспективного направления развития
    информационных  технологий,  немаловажною  и значительную роль в данном
    процессе  развития  имеет  место  быть  направление продвижения отрасли
    коммуникаций. Ввиду этого, а также глобальных перспектив развития...

    Начальник  все  сыпал множэественными подлежащими, растекался мыслию по
    гладкому  древу паркета, и Баторину стало тошно. Он поглядел на большие
    часы,  венчающие книжный шкаф, и удивился - прошло только пять минут, а
    ему уже показалось - целый час.

    Наконец,  Петр Гнатович добрался до логического завершения своей речи и
    вспомнил,  что повестка дня к перспективам развития продвижения особого
    отношения не имеет.

    --   ...Итак,   пожелаем  Матвею  счастливого  пути!  --  подытожил  он
    перспективы и подал пример, отпивая глоток шампанского.

    Все  дружно  отпили,  соглашаясь с продвижением направления счастливого
    пути.

    Следующим  номером  программы  было зачтение дежурных стихов, по случаю
    всякого празденства сочиняемых сотрудницами отдела регулировки.

    Зачтение, как и положено, проводилось автором:

        -- В пале-рояле коллектива
           Ни ты, ни я - не одинок.
           И нет грустить у нас мотива,
           Но как-то раз приходит срок...

    Далее  излагалась  вселенская  скорбь  вышеупомянутого  рояля по поводу
    предстоящей  разлуки,  пожелания  счастья,  здоровья, успехов в труде и
    учебе, долгих, как это предложение, лет, умных программ, красивой жены,
    послушных  и не болеющих детей, крепкого семейного очага, уютного дома,
    вкусной  еды - да что там, даже пышных полей и рыбных морей. Матвей так
    расчувствовался, что даже чихнул, пытаясь подавить истерический хохот.

    Все  снова  отпили  и посмотрели на самого виновника торжества. Баторин
    вышел вперед:

    -- Когда я пришел на работу в этот НИИ...

    Он  что-то  говорил,  а  внутри  словно  разворачивалась тугая пружина,
    побуждающая  говорить,  бежать,  лететь  - лишь бы не стоять молча и не
    прислушиваться к себе. Запах духов от дамы, стоящей по соседству, резал
    глаза...

    Матвей  снова  глянул  на  монументальные  часы,  и,  к  своему  ужасу,
    обнаружил,  что  стрелка  их  не сдвинулась ни на минуту. Часы попросту
    стояли.

    --  Который  час? - спросил он враз севшим голосом, забыв, о чем только
    что говорил.

    -- Без пяти час, - отозвался переводчик Кузьма.

    Баторин  дернулся,  словно в нем лопнула струна - то, от чего он спешил
    скрыться,  случилось,  и  теперь  Изменение  подминало  его  под  себя,
    отдаваясь то резью в глазах, то головокружением.

    Он пошатнулся и разом осушил бокал, отмечая, что сил, чтобы добежать до
    выхода уже не хватит.

    -- Что ж, -- вздохнул Баторин, -- пеняйте на себя.

    -- То есть? -- поднял бровь Петр Гнатович.

    -- Поздно уходить, я остаюсь.

    Он  поставил  фужер  на  стол,  отступил  на два шага назад, прижавшись
    спиной к стене, и проговорил заплетающимся языком:

    -- Прощайте... Я остаюсь.

    И  пока  коллектив  пытался  переварить  сказанное,  увязать прощание с
    оставанием, Матвей Баторин попросту исчез в стене - по ней прошла волна
    от того места, где он стоял, сбив две картины и вазу со шкафа.

    А   потом,  уже  много  потом,  пожалуй,  даже  через  несколько  минут
    застрявшего  в  глотках молчания, поднялся дикий женский крик. Впрочем,
    не только женский.

    И  только  через  неделю НИИ успокоился - Копперфилд, говорят, еще и не
    такое показывает. Даже хвалили заочно за славный фокус.
    

Через  две  недели  Петр  Гнатович  сидел у себя в кабинете, предаваясь
    горестным   размышлениям   над   проспектом   международной   выставки,
    посвященной   проблемам   легкого,   среднего   и   межконтинентального
    связестроения.  Нужно,  ох,  нужно  было  бы побывать на этой выставке,
    привезти  оттуда свежие идеи, гостинцы и сувениры - да денег на поездку
    не было.

    Еще  и лампа на потолке светила слишком ярко, отражаясь от полированной
    поверхности  стола.  Раньше это в глаза не бросалось, а теперь - поди ж
    ты!

    Петр  Гнатович  глянул  вверх,  на  ненавистную лампу и обомлел. Ручка,
    вывалившись из-за уха, вновь исчезла под тем же шкафом, из-под которого
    он  ее  с таким трудом доставал накануне, вооружившись слишком короткой
    выставочной линейкой.

    Немудрено  тут было обомлеть - потолок стал ниже на добрый метр, оттого
    теперь  и  лампа  била  в  глаза. Петр Гнатович закрыл эти самые глаза,
    сосчитал до десяти, и вновь открыл. Не помогло.

    Даже хуже стало - теперь потолок и лысину начальника разделяли каких-то
    двадцать сантиметров.

    --  Агаа...  --  понимающе  протянул  он,  закатывая  глаза. -- Процесс
    поступательного движения в направлении...

    Но  тут  же опомнился, завопил "мама", опрокинул стул и повел себя, как
    младенец - а именно развил недюжинную прыть на четвереньках, протаранив
    головой то, что осталось от двери.

    Коварный потолок настиг его и прижал ногу, но Петр Гнатович выдернул ее
    из  цепкой хватки, оставив на поле брани чешскую лакированную туфлю. Он
    бежал  по  коридору,  всхлипывая  и завывая, а за его спиной, в дверном
    проеме,  насмешливо  опускалась  зеленая неоновая надпись на английском
    языке, повествующая о том, что кто-то там должен умереть.

    Стоит  ли  говорить  о том, что увидели прибежавшие на вопли сотрудники
    НИИ?  Да  всего  ничего  -  помятого  начальника,  абсолютно нормальный
    кабинет и саламандеровскую туфлю, висящую на дверной ручке...

    Переутомился Петр Гнатович.


Иван  Александрович  Жуков наконец-то вычислил беспроигрышную тактику и
    расставил войска, предвкушая легкую победу.

    Но  тут  закипел  чайник,  и  пришлось  майору  отдела  кадров идти его
    выключать. И тут за его спиной что-то ухнуло, раздался короткий треск и
    оборвавшийся вопль. Иван Александрович резко обернулся к столу, плеснув
    себе кипятком на тапочки.

    На  столе  войска  немного  сместились,  а  один  солдат  лежал  в луже
    оловянной крови, выронив оловянный автомат.

    --  Отставить!  --  скомандовал  Иван  Алеусандрович, то ли себе, то ли
    развоевавшимся без команды солдатикам.

    Он подошел к столу. Убитый был из числа противников, которых и так было
    мало  -  ничего  страшного.  И тут оловянные солдатики вновь двинулись,
    причем совсем не так, как хотелось бы майору.

    Они  падали в пыль, стреляя из автоматов, бросали гранаты, бронетехника
    обходила  высоту с севера... Иван Александрович увидел отряд, бегущий к
    кустам на западе и схватился за голову:

    -- Куда?!! Там мины!

    Он  побежал,  спотыкаясь,  за  ними. Тапочки мешали, и он сбросил их на
    ходу. Бросил и чайник. Нагнав последнего, он схватил его за рукав:

    -- Кто приказал?!

    --  Товарищ  майор,  инициативу  проявил капитан Дрема! -- отрапортовал
    тот.

    -- Отставить! Подход заминирован!

    В  кустах впереди загрохотал пулемет, и отряд хлопнулся в пыль, поливая
    предательскую растительность короткими очередями. Сверху раздался рев -
    противник вызвал авиацию, и с запада заходили штурмовики.

    Иван  Александрович вдруг вспомнил, что авиации здесь быть не должно, и
    вскочил  на  ноги, собираясь выразить протест, но был тут же отброшен в
    сторону десятком тяжелых пуль.

    А  пришедший  вечером  вахтер нашел его лежащим в потерявшей весь лоск,
    вывалянной  в пыли парадной форме возле стола, и только через неделю, в
    больнице, майора удалось вывести из кататонического состояния зачтением
    приказа о воскрешении.


Директор  НИИ,  Цукерман  Михаил  Борисович,  накануне  вечером обильно
    угостился  солеными  грибочками.  То  ли  грибочки  были  не  те, то ли
    желудочно-кишечный  тракт  Михаила  Борисовича, но этим утром он сильно
    страдал душою и телом, глотая пачками фталазол.

    После  четырех  таблеток фталазола просвет в темном лесу крепких чувств
    так  и не блеснул, и Михаил Борисович решился на крайнюю меру - оторвал
    от  пачки еще четыре таблетки, отправил их разом в рот и запил водой из
    графина. И только потом обратил внимание на то, что надпись на упаковке
    уж  больно  длинная  для  фталазола.  Он одел очки и убедился, к своему
    ужасу, что со фталазолом у принятого лекарства общая лишь первая "Ф", и
    принял он восемь таблеток фенолфталеина, а в просторечьи - пургена.

    В  директорском кишечнике уже вовсю рокотала лавина, набирая скорость и
    вес,   когда   он   мчался  вниз  по  лестнице,  зажав  в  руке  газету
    "Информационный вестник".

    Унитаз  булькнул,  и  Цукерман  расслабился,  разворачивая  газету.   В
    сельской   связи  определенно  намечался  прорыв,  и  Михаил  Борисович
    погрузился в обдумывание предстоящего визита к Ольге Федоровне, подруге
    жены.  Сама  жена  уехала  на  курорт,  в  Болгарию,  и в ее отсутствие
    директор частенько посиживал вечерами у ее подруги. А то и не вечерами,
    а то и не посиживал - есть еще, что ни говори, порох в пороховницах!

    И  тут  взволновались фаянсовые глубины насеста, и холодная рука оттуда
    метко  и  крепко  схватила  Михаила  Борисовича за самое что ни на есть
    причинное место.

    Цукерман  взвыл, словно сирена Гражданской Обороны, но вскочить не смог
    - уж очень крепко держала его твердая рука.

    -- Что случилось? -- послышалось из соседней кабинки.

    --  Н-ничего, нич-чего... -- натужно проговорил директор, чувствуя, что
    хватка слабеет.

    --  А-а...  Бывает...  -- сказал голос из соседней кабинки и филосовски
    закряхтел.

    "Как  же,  бывает  такое!"  --  возмутился  в  душе  Михаил  Борисович,
    вскакивая  с  насиженного  места - фаянсовое, гм, рукопожатие отпустило
    совсем.  Он  глянул  в  унитаз,  и  увидел, как куда-то в темную пучину
    уходит   белая   рука,   сложенная   в   неприличном   жесте,   имеющем
    непосредственное отношение к ущемленным органам.

    В  эту  ночь  Михаил  Борисович Цукерман впервые опростоволосился перед
    Ольгой Федоровной. Был порох в пороховницах. Был, да весь вышел.


Гордостью    лаборатории   сертификации   была   пальма,   которая   за
    тридцатилетний  срок  службы  в  НИИ  им.  Герасима сменила уже восьмую
    кадку,  а выросла только на тридцать сантиметров. Сотрудники НИИ видели
    в  этом  добрый знак, и считали год удачным, если пальма выросла еще на
    сантиметр.

    Каким   же  удачным  выдался  год  нынешний!  Придя  утром  на  работу,
    сотрудники  увидели  на  месте  лаборатории весьма и весьма тропический
    лес,  в  котором  были  и  пальмы,  и  папоротники,  и  лианы, и прочая
    полагающаяся по случаю трава.

    Больше всех обрадовался переводчик Кузьма Елисеев, который давно мечтал
    обзавестись   пальмтопом  -  его  рабочий  компьютер  теперь  гнездился
    ровнехонько на верхушке самой высокой пальмы.

    Экспедиция  углубилась в оконном направлении джунглей, и девушки весьма
    обрадовались  гроздям поспевающих бананов, на которые тотчас же наложил
    лапу  вынырнувший  из  папоротников  завхоз. Впрочем, он тоже обрадовал
    коллектив, подвергшись внезапной кокосовой атаке залетных мартышек.

    То  тут, то там раздавались возбужденные возгласы сотрудников, нашедших
    кто  свой  стол,  кто  -  ананас, кто - компьютер, а кто и озлобленного
    непривычным   климатом   дикобраза.   Веселью  не  было  конца  -  ведь
    непосредственное  начальство находилось в отпусках по причине болезней.
    Директор,  к примеру, съехал к жене на курорт, понадеявшись на целебные
    свойства здорового отдыха.

    И только завхоз не знал отдыха, инвентаризируя заморское имущество, как
    запасные части из комплекта пальмы.


Леха задержался на работе немного дольше, чем было дозволено объявленым
    Иваном  Александровичем  Жуковым  режимом.  Не  то,  чтобы он особо был
    загружен  работой, но... Когда весь мир на ладони, точнее - на дисплее,
    занятие находится.

    Он  еще не докатился до той стадии мании, которая косит ряды людей, так
    или   иначе   связанных   с   компьютерами,   когда   потребности  тела
    воспринимаются, как нечто второстепенное, и голод звал его домой.

    Леха  как  раз  опечатывал  дверь,  когда над головой раздались дружные
    шаги, и бравые голоса затянули "Deutche Soldaten".

    --  Натюрлих,  --  удивился он, и тут же связал этот загадочный факт со
    слухами  о  чертовщине,  творящейся  в  НИИ. Вон, в шестнадцатой вообще
    заповедник учудили.

    А  шаги  все  маршировали  над  головой,  и любопытство потянуло его на
    лестницу. Вид оттуда оправдал все Лехины ожидания: колонна гитлеровских
    солдат двигалась из туалета в актовый зал.

    Наконец,  все они задвинулись. Леха прислушался к звукам немецкой речи,
    ни  шиша  не  понял,  сказал  глубокомысленно  "Яволь..."  и  пошел   к
    проходной.

    В вахтерской телевизор показывал "17 мгновений". Леха сразу все понял и
    постучал.  На  стук  повернулись  три головы - вахтер Палыч, похожий на
    Мюллера, и две обезьянки в номерных ошейниках.

    -- Уходишь уже? -- спросил Палыч.

    -- Ага... Я ключ повесил и расписался.

    -- Хорошо, сейчас выпущу.

    -- А там, наверху, эти... Маршируют...

    -- Я знаю, мне заранее позвонили.

    Зазвенел  дверной  звонок,  и  вахтер  впустил товарища Тихонова, хитро
    замаскированного под штандартенфюрера СС. Тот показал аусвайс и скрылся
    на втором этаже.

    Леха вздохнул, попрощался с вахтером и шагнул в теплую городскую ночь.


Вернувшись  с  курорта  после неудавшегося лечения, директор НИИ Михаил
    Борисович  Цукерман  застал  полный разгром. Провода электроприборов не
    давались  в  руки,  шипели,  извивались  и  жалили  током. Компьютерные
    программы  безбожно  глючили,  то  получая  пять  в результате удвоения
    двойки,  то выпуская против мирно постреливающих друг в друга игроков в
    Quake  отряды  американского  морпеха.  Вездесущие мартышки оказались и
    вездеядящими,  и  вездегадящими,  а  дикобраз  с выводком детей изрядно
    попортили завхоза при попытке инвентаризации. Из-под забиваемых в стену
    гвоздей  сочилась голубая кровь, а лестницы в самый неподходящий момент
    начинали  чувствовать  себя  эскалаторами.  Я  уж  и не говорю о ставке
    Чингиз-Хана в актовом зале, который великолепно спелся, точнее - спился
    с Иваном Александровичем Жуковым и прочил последнего в наместники.

    Услышав  и  узрев  такие  вести,  директор  схватился  за голову и стал
    думать.  И придумал: здание необходимо освятить. Не думайте за фамилию,
    она  вовсе  даже немецкая и писалась когда-то с двумя "н", послали-таки
    за православным батюшкой.

    Отец Николай явился в черной "Волге" с надписью "Собственность мужского
    монастыря". С ним были водитель и служка, который в помощь.

    -- Да ну? -- гудел он в бороду. -- Даавненько я такого не видал...

    К  слову сказать, был отец Николай известным изгонятелем всякой нечисти
    - под его началом монастырская братия гнала все, даже самогон.

    Батюшку   провели   по  притихшему  враз  НИИ,  показали  свидетельства
    чертовщины и прочая, и он приступил к работе, отослав всех подальше.

    Начинают,  как  водится, за здравие. Вот и отец Николай начал со святой
    воды и "Отче наш":

    -- Отче наш, иже еси на небеси... Да святится...

    -- Отсе нас, изе еси... -- подхватил хор тоненьких голосков отовсюду.

    Отец  Николай  цыкнул  на  распоясавшихся  бесенят, и продолжил, орошая
    дорогу святой водой:

    --  ...Имя  Твое...  --  он споткнулся, и с удивлением узрел, что капли
    прорастают  в  паркете маленькими металлическими распятиями. -- Эко оно
    как... ДА ПРИДЕТ! ЦАРСТВИЕ ТВОЕ! -- повысил он голос.

    Коллектив НИИ завороженно внимал действу, делая ставки.

    -- Хлеб наш насущный... -- упрямо тянул батюшка, не обращая внимания на
    звон под ногами.

    Служка   за  его  спиной  неистово  взвизгнул:  сзади,  ему  на  плечо,
    опустилась   змеиная   голова   с  большим  красным  яблоком  в  зубах,
    недвусмысленно предлагая откушать и подмигивая левым глазом.

    --  Эко как! -- подивился отец Николай. -- А-а, ДАШЬ НАМ ДНЕСЬ!!! -- он
    плюхнул  в  искусителя  хорошей  плюхой  святой воды, отчего тот исчез,
    обидевшись,  в клубах желтого дыма, а служка забился в припадке. Служке
    дали ложку, он перекусил ее и успокоился.

    Взмокший батюшка крякнул и вытащил из-за пазухи литровую фляжку:

    --  На  крайний  случай берег. Сам отец Афанасий освятил... -- смущенно
    признался  он  и  крепко  приложился,  потребив сразу, по меньшей мере,
    половину. Отдышался, занюхал ладаном, и потребил остальное.

    --  Ну держись, бесова сила! -- батюшка взмахнул над головой кадилом, и
    с воплем "И ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАААВАГООО!!!" скрылся за углом коридора.

    Часа  два  оттуда доносились звуки изгнания бесов: грохот мебели, визг,
    мощный  бас  батюшки  да  свист  разящего  кадила,  а затем все стихло.
    Сотрудники  НИИ  переглянулись,  и  только  собрались было идти, как от
    титанического  храпа задрожали стекла - отец Николай, устав от сражения
    с силами ада, прилег отдохнуть под лестницей, да так и проспал до утра.

    К  чести  отца  Николая,  нельзя  не  отметить то, что, пока он храпел,
    нечисть и носа не казала - боялась.


Наутро  отец  Николай,  потягивая  принесенное  служкой  пиво,  говорил
    Михаилу Борисовичу:

    -- Видишь ли, Михаил, изгнать сию бесовщину я не могу.

    -- Как это?

    --  Не та это нечисть... Совсем не та. Не христианская, да и не нечисть
    вовсе.

    -- Как это?!

    --  Да что ты заладил - "как это", да "как это"! -- осерчал батюшка, --
    Ну смотри: кабы сюда мулла какой пришел, супротив него шайтан бы вылез,
    или ифрит. Кабы кто войну попомнил - так бы и немцы явились. Разумеешь?

    -- То есть? Чего ждут, то и является?

    -- Ну, не совсем... Но примерно так.

    -- И что же нам теперь делать?

    --  А  ничего.  Вся  эта бесовщина - суть защита, и не более. Чего - не
    знаю. Внимания на нее не обращайте, и она сама сгинет.

    -- Хм...

    --  Но  все  же лучше - до времени вообще всех отсюда погнать. Ибо злее
    будет, я это чую... Вдруг порешит кого?


НИИ  все  же  закрыли,  для видимости - на ремонт. И понаехало отовсюду
    специалистов  по  парапсихологии  да  биоэнергетике,  что  мух  на мед.
    Судили, рядили, изучали, объясняли - всяк на свой лад.

    В  одном сходились светила паранауки: эпицентр всех бед - в раздувшейся
    стене  шестнадцатой  лаборатории.  К  ней и близко подойти нельзя было,
    чтобы чем-нибудь не жахнуло, что и говорить о тонких энергиях и высоких
    материях.  Рамки  из рук рвались, и улетали на манер вертолета. Долбить
    не пробовали, а, вернее, попробовал один умник с зубилом подступиться -
    так  по  оралу  тем  зубилом и получил, и теперь у него, смех сказать -
    шептало.

    А через полгода и вовсе забыли. Стоит себе пустой дом среди города - ну
    и пускай стоит. Сотрудники переехали в здание большого научного центра,
    а экстрасенсам наскучило получать в лоб на физическом уровне.


Родители  были  против.  Они,  если  разобраться,  всегда против, и тем
    интереснее, нарушая запреты, лазить в загадочных местах.

    -- Сережка! Так ты идешь?

    -- Куда, Маш?

    -- Я тебе говорила! Секрет!

    Сережа подбежал к Маше:

    -- Ну скажи, только тихо.

    --  Сегодня  проснется  ТАКОЙ ЗВЕРЬ! Только этого никто не знает, кроме
    меня.

    -- Какой зверь?

    -- А я и сама не знаю... -- засмеялась Маша. -- Большой. И добрый.

    -- Слон, что ли? -- прыснул Сережа.

    -- Сам ты слон! Идем, пока он без нас не проснулся.


Когда  в  доме  нет  стекол, влезть в окно - проще простого. Куда хуже,
    когда на окнах решетки - тогда пролезет лишь ребенок.

    Маша и Сережа, изрядно перепачкавшись, залезли в окно.

    -- Нам наверх! -- скомандовала Маша.

    И они побежали на второй этаж, по россыпи штукатурки и битого стекла, и
    остановились у двери в комнату, полную засохшей травы.

    -- Тут что - теплица была? -- удивился Сережа.

    -- Нет, это все он, -- Маша показала на стену, -- а тут мой папа раньше
    работал.

    Сережа повернулся к стене и рот раскрыл. Стена выглядела, как половинка
    яйца,  только  такого,  что  в  него  точно  бы слон поместился, а то и
    полтора.

    -- Теперь я знаю, что это за зверь, если он из такого яйца вылупится...

    -- Слон? -- спросила Маша, заливаясь хохотом.

    -- Нет! Дракон!

    И, словно в ответ на зов, стена загудела, затрещала и раскололась, явив
    детям что-то золотисто-зеленое, огромное, спеленутое чем-то, и в чешуе.

    Зверь заворочался, шутя разбрасывая стены и перекрытия, но дети даже не
    испугались  -  они  стояли,  словно под зонтиком, до них не долетало ни
    пылинки.

    Наконец,  дракон  развернул  крылья и потянулся. Зрелище было настолько
    великолепным, что дети не смогли сдержать возгласов восторга.

    Дракон повернул к ним голову:

    -- И долго ждали? Покатаемся?

    -- Покатаемся! -- в один голос завопили Маша и Сережа, бросаясь к нему.

    Крайне  редко  родители  запрещают  своим  детям кататься на незнакомых
    драконах.



1 октября 1998
Одесса


Мои историиНачало